Глава 2 – Последний год стены, страны, социализма

“Стоит только посадить Германию на седло,

                                                                          а уж поскакать она сумеет”.                                                                                                           Бисмарк

 

         В 1989, судя по моим записям того времени, восприятие советской  перестройки  в ГДР осложнилось.

 

         “23-24 января 1989 г. Нойбранденбург.  Как раз в день моего приезда в Нойбранденбург в газете “Нойес Дойчланд” и в окружных газетах появилась перепечатка статьи из газеты “Труд” о 40 миллионах советских людей, живущих за чертой бедности. Это тут всех ошарашило. В отделениях Общества германо-советской дружбы телефон не смолкал ни на минуту: немцы не верили, просили подтвердить или опровергнуть информацию. Функционеры в заме­шательстве. Престижу СССР, по их мнению, нанесен еще один удар. Они возмущаются не бедностью в Советском   Союзе,   а   тем,   что   газеты   ГДР   это опубликовали. Зачем? — спрашивают. Это только на руку врагам нашей дружбы, врагам социализма.

…  Хонеккер заявил, что “если надо”, стена в Берлине простоит еще сто лет. И это после еще не выветрившегося из памяти его визита в ФРГ. Тогда, глядя по телевизору на теплый прием главы ГДР боннскими   кругами,  восточным немцам казалось, что противостояние сдвинулось с мертвой точки. Но движения не последовало. И поэтому убеждение, что ничего изменить нельзя, по-прежнему господствовало в обществе. Особое положение ГДР в Европе, нерасторжимые партийно-государственные узы с СССР, имевшем на территории Восточной Германии военные базы, косность престарелого руководства, да и сам характер немцев —дисциплинированных, уважающих приказ и силу, не давали надежд даже на небольшую политическую перестройку в этой стране. Разве что после смерти Хонеккера. При смене лидера всегда что-то меняется…

Как-то ко мне подошла молодая женщина:

— Я хотела бы уехать в Советский Союз. Как это сделать? Там живут настоящей жизнью, борются… А здесь мещанство. Мужчин не вытащить из пивных. Они ничего не хотят, ни во что не верят…

Даже за два месяца до ноябрьских событий 1989 года ни у кого не было предчувствия “начала конца”.

 

 

6 сентября 1989 года помечена следующая моя запись:

“Из Лейпцига прие­хал мой давний, еще по Москве знакомый Ульрих Б. Его тревожит нынешнее отношение “тех, кто наверху” к Советскому Союзу. Придумали, говорит, новый тер­мин “автономные проблемы”, то есть те, что только в СССР, а ГДР не касаются. И общение, мол, должно происходить по вопросам, где нет противоречий…

Ульрих рассказал, что летом отдыхал в Венгрии как раз в те самые дни, когда около 600 отдыхающих там граждан ГДР перебежали в ФРГ через “слабые места на границе” Венгрии с Австрией… Всё побросали, всё оставили – дома, квартиры, машины, родных ради “свободного мира”.

- Я их понимаю, – говорит Ульрих. -Несвобода вот где, – проводит рукой по горлу. -Тяжело сознавать, что дожил до сорока, а ничего в мире не видел и не увижу.

- Но ведь ты съездил совсем недавно в ФРГ…

- У меня там тетя. Старая и больная. Несколько раз обращался с просьбой се навестить, но мой университет каждый раз отказывал в поездке. Я устроил скандал… Выпустили.

- И как впечатления ?

- Отличные. Хотя понимаю, что не всё золото, что блестит. Но меня там ничто не раздражало. А здесь? Всё.

- Может быть, и в ГДР последние месяцы штиля?

- Ты не знаешь немцев. Немцы себя не переде­лают. Против порядка и власти они не пойдут… Мы таковы. К сожалению, то, что в Совет­ском Союзе, здесь произойти не может…”

Четыре месяца спустя при встрече я напомнил Ульриху наш сентябрьский разговор. Он развел рука­ми: “Кто такое мог предположить?”

А события развивались так.

Открытие австро-венгерской границы в августе 1989 года сыграло роль детонатора, наделало много шуму в мире и имело огромные последствия для раз­рушительных событий в ГДР. Благодаря безвизовому въезду в Венгрию восточные немцы, решившие пере­браться на Запад, устремлялись туда якобы для отдыха, затем искали для побега слабо контроли­руемые места на “зеленой” границе. Те, кому удавалось границу пересечь, добирались до Вены, получали в посольстве ФРГ западногерманские документы и в качестве полноправных граждан уезжали в Западную Германию.

19 августа венгерские власти вообще открыли границу с Австрией у города Шопрон для тех тысяч немцев, которые там ожидали подходящего момента для побега. Это действие вызвало ноту протеста со стороны ГДР и прекращение выдачи разрешений на туристические поездки в Венгрию. Волна негодова­ния, недовольства режимом Хонеккера снова прокатилась по стране.

 

 

1 сентября 1989 г. Потсдам.

После лекции в Институте государства и права доктор Б. позвал меня домой на ужин. Застал у него в гостях еще младшего сына с женой. Разговор крутился вокруг беженцев через Венгрию в ФРГ. И отец, и сын возмущались пропагандистским лицемерием своего правительства. Вместо того, мол, чтобы говорить о причинах бегства, твердят о “подстрека­тельстве” ФРГ, о нарушении каких-то договорен­ностей между ГДР и Венгрией. А бежать, уверяет Б., есть от чего…”

         “18 сентября 1989 г. Лейпциг. Вечером в центре города я был свидетелем массовой демонстрации протеста. Последнее время они проходят регулярно по понедельникам после вечернего богослужения в церкви св. Николая. Собираются те, кто не хочет уезжать в ФРГ, а требует перестройки в ГДР. Толпы людей, кордоны полиции. Скандируют: “Свобода!”, “Горби?’… Те же крики из окон трамваев, автобусов”.

В митинговых шествиях в Лейпциге по поне­дельникам участвовали тысячи горожан. 25 сентября их было, по оценкам газет, 4 тысячи, 2 октября – 25 тысяч, 30 октября – уже около 300 тысяч человек… В Лейпциге зародилось известное объединение “Новый форум”, отстаивавшее интересы граждан, не желавших покидать страну. “Новый форум” не имел особо ярких лидеров, но его голос был громким, он действовал во многих округах республики, выступал против диктатуры СЕПГ, за ликвидацию стены.

Руководство ГДР делало вид, что не замечает народных волнений. Оно вовсю готовилось к юби­лейным торжествам по случаю 40-летия ГДР. В августе-сентябре имя Эрика Хонеккера почти совсем не появлялось в печати. Ходили слухи, что он болен (якобы рак почек) и скорый конец его неизбежен. Но ему сделали операцию, он неожиданно быстро поправился и в октябре вновь стал появляться на публике, руководить страной.

Под нажимом правительства Чехословакии Хонеккер дал согласие на выезд в Западную Германию из посольства ФРГ в Праге скопившихся там восточных немцев. Но согласие с условием, чтобы они покидали ГДР как бы с формального согласия властей. Для этой цели поезда с беженцами из Праги в ФРГ должны были пройти по территории ГДР, где в паспорта беженцев таможенники поставили бы соот­ветствующие “разрешительные” на выезд отметки. В Дрездене, где я был в командировке спустя пару недель после этой “перевозки”, еще видны были пустые глазницы окон в здании центрального вокзала. Рассказывали, что тысячи жителей Дрездена штурмовали проезжающие поезда, прорывались в вагоны, цеплялись за поручни, пытаясь тоже уехать на Запад. Чтобы остановить поезд ложились даже на рельсы. Сотни раненных и арестованных…

Ситуация в стране накалялась, а руководство хранило выдержку. В комментарии “Нойес Дойчланд” о беженцах через Прагу была фраза: “Никто не запла­чет о тех, кто покидает родину”. Говорили, что ее вписал в комментарий собственноручно Эрик Хонек­кер.

Страну покидали, в основном, молодые: люди до сорока лет. Те, чьи профессии считались перспек­тивными для рынка труда в ФРГ: врачи, медсестры, водители машин, программисты… В “Шарите” стало проблемой попасть на прием к врачам, особенно к стоматологам: их уже не хватало.

Празднества по случаю 40-летия ГДР намеча­лись грандиозные. И ничто не помешало подготовке. 6 октября в Берлин прилетел М.С. Горбачев. Его популярность в ГДР была огромна.

Портреты Gorbi — на столбах, стенах, в под­земных переходах.

После торжественного заседания во Дворце республики в городе состоялось хорошо организо­ванное массовое факельное шествие. Реки огня текли по улицам Берлина, сливались на Унтер ден Линден и широким потоком катились к Дворцу республики, к трибунам, на которых стояли Хонеккер и Горбачев. Редкое зрелище пришлось нам тогда увидеть. Даже беспечные лица юных факельщиков в синей униформе / комсомольцев / не смягчали назойливой ассоциации с факельными манифестациями фашистов, что запечатлены кинохроникой 30-х годов.                                                 У ДСНК, на углу Дикманштрассе (ныне Таубенштрассе) паренек совершенно неожиданно протянул мне факел: “На память”. Как оказалось, на память о последней годовщине ГДР. О шествии, ставшем погребальным.

Фейерверки, салют… В юбилейной речи Хонеккера даже не было упомянуто о беженцах. Сказано лишь о разнузданной, скоординированной в международном масштабе клеветнической кампании против Германской Демократической Республики. Это бесило немцев. Демонстрации протеста, стычки с полицией происходили в последующие дни и на Александерплатц, и на Шонхаузераллее Берлина, на центральных площадях многих других городов. Модернизации общества, демократии требовали всё настойчивее. И, конечно, — убрать стену. “Долой стену!”

Произнесенная в юбилейные дни М.С. Горба­чевым фраза: “Тех, кто опаздывает, наказывает время” — оказалась пророческой. И прежде всего по отношению к руководству страны. Всего через десять дней после торжества пленум ЦК СЕПТ отправил Э.Хонеккера на пенсию. Новый генеральный секретарь – Эгон Кренц. 53-летний аппаратчик, в прошлом    пионерско-комсомольский    функционер, опора и надежда Хонеккера. Немцы отзывались о нем неодобрительно. Он стал особенно непопулярным после визита в Китай, где поддержал расправу властей над студентами на площади Тяньаньмэнь (незадолго до назначения генсеком). Но всё же смещение престарелого больного лидера расценивалось как прогресс. Можно было ждать новых законов, радикальных перемен. Но как раз ждать никто не хотел.

Страна, как разбуженный улей, не знала удержу. Улицы бурлили. Ультиматумы правительству и политбюро толпа ставила без пауз. Едва ли не на следующий день после восхождения Э.Кренца на пирамиду власти демонстранты уже требовали его смещения. Появлялись десятки неформальных объединений, партий вместо прежних официальных организаций. В университете имени Гумбольдта студенты поставили вопрос о существовании Союза свободной немецкой молодежи и вскоре распустили его.

Что ни день — сенсационные партийные и пра­вительственные решения, постановления, законы. Но толпу уже ничто не удовлетворяло. Ситуация в стране вышла из-под контроля власти.

         “Народ — это мы!” — самый популярный лозунг. С ним вышли на улицы Берлина 4 ноября около миллиона человек. Не только берлинцы, но и тысячи специально приехавших граждан из округов. Требова­ния реформ, отставки Кренца поддержали с трибуны многие известные писатели. После этой мощной демонстрации – коллективная отставка политбюро, спешная подготовка закона о выезде из страны.

Девятого ноября информация о новом законе прошла в программе тепеновостей берлинского канала. Но никто толком ничего не понял. Надо было ждать опубликования документа в утренних газетах. И вдруг в 23 часа по первому каналу телевидения ФРГ сообщили, что власти ГДР открыли границу… Бер­линцы с обеих сторон рванулись к КПП У Бранденбургских ворот: так ли это? Море людей. Опасаясь провокаций, непредсказуемых инцидентов, пограничники подняли шлагбаумы, хотя никакого приказа на то не было.

Всю ночь с 9 на 10 ноября 1989 гола у Бранденбургских ворот, на самой стене ликовали, братались, пили шампанское тысячи счастливых немцев. К утру Бранденбургские ворота снова закрыли.

После ночи братания восточных и западных немцев сам факт их единения уже не казался нереаль­ным. Стали строить планы поэтапного объединения Германии, но та скорость, с которой пол напором па-селения происходил демонтаж всех политических и общественных структур ГДР, была неожиданна для всего мира. Оставалось дивиться: на чем конструкция держалась? Ведь еще недавно казалось, что в Восточной Германии модель социализма реализуется в наиболее привлекательном виде. И вдруг капи­туляция страны и ее полный крах за считанные месяцы. Горбачеву, похоже, ничего не оставалось, как поддерживать ход событий. Вмешиваться, спасать ГДР было невозможно. Да и от кого? На нее никто не нападал. Ее уничтожал собственный народ.

В ноябрьские дни были сброшены с пьедестала десятки известных политических деятелей. Их место занимали новые, но и они, как правило, долго не удерживались. Лишь два деятеля — Ганс Модров, быв­ший первый секретарь окружкома СЕПГ Дрездена, возглавивший правительство после отстранения Хонеккера, и ранее мало кому известный Грегор Гизи, председатель палаты адвокатов, вставший во главе обанкротившейся СЕПГ, переименованной в ПДС / Партия демократического социализма /, пользовались авторитетом и доверием общест­ва, влияли на переходный процесс.

Итак, прорыв Стены произошел. Объединение неминуемо. Это поняли все. Оставалось наблюдать за действиями канцлера Гельмута Коля — архитектора объединения Германии. Игра шла в одни ворота.

11 ноября 1989 года. Еду в Лейпциг… В вагоне непривычно громкие веселые общие разговоры незнакомых между собой людей. Острят по поводу собственной страны и ее руководителей. Раскованность, хохот. Немцы, обычно зашнурован­ные, напрочь забыли страх перед властью.

Лейпциг считает себя “городом-героем”: он начинал движение за объединение, за снос стены. И вот первая победа — прорыв в стене. У Новой ратуши группа музыкантов под полотнищем “В глубоком трауре страна: трещит берлинская стена” играет похоронные мелодии. Все они в черном тряпье. Про­хожие весело “соболезнуют”… То тут, то там кишки очередей к банкам, специально открытым этим суб­ботним утром. Для разового выхода в Западный Берлин меняют 15 марок ГДР на 15 марок ФРГ. Один к одному. Неслыханная щедрость, так как на “черном” рынке обмен идет один к семи. К тому же на границе каждый получает так называемые “приветственные” — 100 марок ФРГ. Радости от подачки “богатого дядюш­ки” нет предела…”

         “17 ноября. По всей ГДР вокзалы забиты наро­дом. Поезда переполнены. Все спешат к берлинской стене. Все хотят “попробовать Запад”. При переходе границы получают деньги, подарки – шоколад, кофе, бананы. Молодежь в экстазе от гостеприимства: даро­вых пакетов со снедью. Пожилые относятся к “подар­кам” сдержанно, некоторые предрекают катастрофи­ческие последствия – экономические и социальные — для ГДР после открытия границы”.

         “18 ноября. Немцы перестают посещать Русский Дом. Ходили на “перчик” — вольное московское словцо. А теперь этого вдоволь в собственных газетах и уличной жизни. Сегодня месяц, как Эгон Кренц пришел к власти. Столько перемен! Но вчера на Алексе опять митинговали тысячи берлинцев. Торопят, нажимают на власть: дальше, дальше от социализма, чтобы возврат был невозможен”.

         “21 ноября. Вслед за Берлином забурлила Прага. Правительство в отставку! Свободные выборы! Пример заразителен. Восточная Европа сбрасывает с себя ненавистные путы советизма”.

 

         “25 ноября. ГДР защищается от самораспродажи. В магазинах требуют показывать паспорт или удостоверение о проживании в Восточном Берлине. Мера, якобы, вынужденная, так как западники, в том числе военные – американцы, англичане, поменяв на границе валюту / 1 ДМ=10 марок ГДР/, скупают детские товары, обувь, продовольствие. Делают бизнес. Предъявляем паспорта и мы…”

         “3 декабря. Сегодня открывается внеочередной съезд СЕПТ. Ожидается отставка Кренца. Народ бурлит. На Запад ушло за этот год более 300 тысяч человек. Предсказывают, что до января с ГДР расстанутся еще 200 тысяч немцев. Каждый  день приносит сюрпризы – и политические и бытовые”.

         “4 декабря. ЦК и Политбюро СЕПГ с Эгоном Кренцем во главе подало в отставку. Действует лишь правительство.

В Праге против “руководящей роли” компартии проголосовали  единогласно.   Болгария  после свер­жения Живкова на распутье: куда идти? Оглядка на Запал тоже большая. Венгрия ушла от нас раньше других.   А   в   Кремле   всё   дискутируют   и деградируют”.

         “9 декабря. Суббота. Гуляли с детьми по центру. На Александерплатц у огромного щита, прислоненного к старому “Трабанту”, толпа ротозеев. На щите намалевано: “Эрик Хонеккер преступник. Он виновник руин ГДР. Когда же Хонеккер с его компанией предстанут перед судом? Возраст не освобождает от наказания. Я требую суда над Хонеккером! Кто “за” — подпишись!”’ На капоте машины толстый гроссбух. Многие оставляют в ней свои подписи. В толпе споры, ругань, чуть ли не до рукопашной доходит. Видимо, и по этому вопросу есть разногласия.

Хонеккера обвиняют во многих безобразиях, творившихся с ГДР, но, главное, — в причастности к убийствам перебежчиков в ФРГ. У берлинской бетон­ной стены за четверть века их погибло 98. А 50 человек погибло при попытках перехода “германо-германской” границы в других местах.

Идет внеочередной съезд СЕПТ. А на улицах митинги, митинги… Мимо нашего ДСНК нескончае­мый поток людей к и от Чек-Пойнт-Чарли – в Запад­ный Берлин и обратно”.

         “19 декабря. Штази /госбезопасность/ разгоня­ют. Начисто. Была, и нет такой службы. А в ней, гово­рят, числилось чуть ли не сто тысяч человек. Это на 16 миллионов населения! После увольнения их не берут работать в другие учреждения. На воротах заводов вывешивают предупредительные листки: “Для штази работы нет”. Вчера из Потсдама приезжали знакомые русисты. Рассказывали, что муж их немец­кой коллеги по педвузу — полковник госбезопасности — уже без работы. Его травят. В школах, случается, ребята бьют своих сверстников, если знают, что их отцы из системы штази”.

         “22 декабря. Гельмут Коль после переговоров с Гансом Модровым в Дрездене приехал в Берлин и … прошел из Восточного Берлина в Западный через Бранденбургские ворота. Акт символический. Это было в три часа дня. Огромный митинг у Бранденбургских. Массовое ликование. Ворота до полуночи оставили открытыми. Тысячи – и восточных, и западных берлинцев куролесили вокруг колонн, на самой стене, залитой светом прожекторов. Братание, шампанское “из горла” по кругу… Я тоже воспользовался эйфорией и “просочился” с толпой к зданию рейхстага. Со всех сторон треск сокрушаемого бетона. Стену долбят кувалдами, молотками, ломиками — на сувениры! Один кусочек есть теперь и у нас…”

“/ января 1990 года. Год лошади начал свой марафон. Вчера в семь вечера с нашими гостями из Союза и детьми ходили к Бранденбургским воротам. Там сотни ошалевших в предвкушении объединения людей оседлали стену и, как куры на нашесте, ликуют на “ничейной полосе”. Прожектора, огромный видеоэкран справа от Ворот, По его конструкциям хмельные смельчаки лезут вверх, перебираются на перекрытия Бранденбургских и дальше, выше, к колеснице…

После встречи Нового года примерно в час ночи снова выходим на Унтер ден Линден. Там людское месиво в канонадном грохоте пиротехники. Взрывы ракет сплошным гулом. Светло, как днем, от тысяч красочных роскошных фейерверков, что в бессчетном количестве взмывают ввысь без пауз. Закладывает уши, ослепляет глаза. Под ногами тоже ежесекундно что-то взрывается. Не гулянье, а водо­ворот, увлекающий в ад. “Скорая” сиреной раздвигает толпу. У нас хватает ума не продвигаться дальше, к Воротам. С трудом сворачиваем на обочину…

Утром из телепрограмм узнаем, что на фоне эйфории разыгралась “триумфальная” трагедия. Конструкция видеоэкрана не выдержала тяжести сотен людей, лезших на верхотуру Ворот, и рухнула. На толпу. Много раненых, один погиб — 24-летний парень из Западного Берлина. 55 человек находятся в больнице. Сообщили, что наверху, у ног Богини победы, новогодней ночью побывало около пятисот человек. У колесницы следы вандализма”.

         “13 января. Объявлено, что с 15 числа дорожает целый ряд детских товаров”.

         “30 января. Цены растут. Немцам компенсиру­ют рост цен повышением зарплаты.

         “4 февраля Германия объединенная — близкая реальность. Срок объединения может быть непредви­денно близок. Ганс Модров говорит  об этапах объеди­нения, но после выборов в марте события будут явно форсироваться”.

         “10 марта. Страна в неуверенности. Офици­ально зарегистрировано чуть ли не два миллиона без­работных. И это в ГДР! Людям с высшим образовани­ем предлагают взять в руки метлу”.

         “17 марта. Два дня назад был в Нойбранденбурге – в самый разгар предвыборной кампании. На стадионе выступал Модров, агитировал  за ПДС. Со­бралось несколько тысячи горожан. В этом округе сильное движение за обновленную СЕПГ-ПДС. Переписал несколько предвыборных афиш – агиток разных партий. Со столбов и стен.

Мы — единый народ! Благосостояние для всех!”

“Путь свободен – единство”

“У будущего два имени – Гизи и Модров»

“Никогда больше социализма!”

“Альянс за Германию!»

“Выбирайте зеленых!»

“Не хороните ГДР!»

“Благосостояние вместо социализма”

“Честная альтернатива – выбирайте СПД !»

 Лучшее будущее нужно не  только хотеть, но и выбирать” и т.д.

“9 марта. Победила ХДС – партия Гельмута Коля. В этом, собственно, мало кто сомневался. Теперь события покатятся…”

И они покатились, как ком с горы. 12 апреля на основе полученных после выборов мест в парламенте было сформировано новое правительство ГДР. Корреспондент советского телевидения Вячеслав Мостовой с иронией прокомментировал: “Правительство     де     Мезъе единственное

правительство в мире, которое стремится, как можно скорее прекратить своё существование”.

Нетерпение объединения было велико и у простых граждан, и у власть имущих. Волновались за будущее, за обменный курс марки при валютном объединении. В каком соотношении банки будут менять сбережения? Один к одному, один к двум, один к трем? Слухи рождались и умирали, держа всех в напряжении и неопределенности. В магазинах произошла невероятная уценка товаров. За бесценок можно было купить куртки, туфли, костюмы, блузки… Пять — десять марок стало стоить то, что раньше стоило 50-100. Заманчиво. Но немцы не спешили особо тратить деньги: а вдруг предстоит обмен один к одному? Тогда покупательная способность марки будет еще выше…

Условия валютного обмена объявили только в канун майских праздников. До четырех тысяч сбере­жений меняли в соотношении один к одному, все ос­тальные деньги — два к одному. Вполне приемлемо. Но еще два месяца продолжался соблазн тратить восточные    купюры    на    практически    задарма выбрасываемые со складов товары. Голова шла кругом от этой “нереальности”. Подешевела техника, мебель (производства ГДР). Выжимали у населения как можно больше восточных денежных знаков, дабы не менять их потом на валюту.

         “10-12 мая 1990 года. Эрфурт. Дни ДСНК в округе. Команда выехала большая — человек 15. Посе­лили в гостинице ПДС /бывшей СЕПТ/ на Айслебенштрассе. Мероприятия, запланированные совместно с местными партийными функционерами, почти не посещают. По три—четыре человека, а то и вообще ни души. Исключение – встречи с Быковским. Там в залах народ сидит. Видимо, срабатывает еще эффект известности космонавта.

Представители ПДС хорохорятся, но партия выведена из большой политики. И это каждому ясно. Как и то, что дружить с СССР, встречаться с совет­скими товарищами совсем не обязательно нынче, а то и навредить может”.

         “14 мая. В Правлении Общества германо-советской дружбы на Моренштрассе я получил (видимо, на одной из последних церемоний такого рода) “Золотую иглу” — почетный знак ОГСД за “выдающиеся достижения в развитии и укреплении германо-советской дружбы”.

         “2 мая. Совершенно снят контроль на КПП в Западный Берлин. Ни таможни, ни полиции. Я сходил в западную часть, хотя для советских сотрудников Посольства и ДСНК Стена продолжает “существовать”: партийное руководство указаний “пущать” в Западный Берлин не получало…”

         “24 июня. Вывел ” за Стену  жену, детей. Непривычно. Как правонарушители. У стены кипит работа. Добытчики исторических сувени­ров с ломами и зубилами. Долбили Стену и мы с сыном. Нелегкое это дело — выбить размалеванный кусочек из бетонного монолита”.

1 июля 1990 года. В ночь с 30 июня на 1 июля прекратила своё существование денежная марка ГДР, вступил в силу Договор об экономическом и социаль­ном союзе ФРГ и ГДР.

Теперь нет у страны ни своей валюты, ни символики. Флаги ГДР исчезли с общественных зданий еще раньше. Открыта граница.

Прощай, ГДР!

В 7.30 утра начался обмен денег. Организовано блестяще — быстро, четко, без очередей. По несколько обменных пунктов на каждой улице”.

         “4 июля. Восточный Берлин преобразился. В магазинах западные товары, техника, продукты. Слухи о том, что они будут дороже в сопоставлении с вос­точными ценами, пока не оправдались. Практически всё дешевле, кроме, пожалуй, хлеба. Пресловутых бананов, которых так не хватало восточным немцам при ГДР, пропасть. К вечеру цены на них, как и на все прочие овощи и фрукты на базарах, падают”.

15 июля 1990 г. Ежедневно гуляем по Западному Берлину. Город богат и выхолен. Тротуары от Бранденбургских ворот до Большой Звезды с колонной превращены туристами со всего света в спальные нары. По утрам негде ногу поставить: сплошные спальные мешки, палатки, рюкзаки, ноги, руки… Стена пала, ее разбирают. Быть при этом — значит воочию видеть историю…

У немецкого писателя Иогана Бехера один из романов назван грустным словом “Прощание”. Начи­нается он строками, будто сейчас для нас написан­ными:

         “Звучит музыка прощания. Торжество проща­ния начинается. Мы все званы на него. Нам предстоит проститься с людьми и временем. Со многим прощаемся мы, что было нам близко и дорого, и расставание причиняет нам боль. А порой прощаемся радостно, прощаемся, не сказав “до свидания”, не сказав “прости “.

         И с собой прощаемся мы в долгие, горестные часы прощания, ибо, расставаясь с прошлым, надо расстаться с ним в самом себе.

         Но многое из того, с чем, казалось, мы прости­лись навеки, продолжает жить в нас. Потому не то­ропись со словами: “Прощай навсегда!

         Прощание. И — да здравствует новая жизнь! Так собирайся же в путь! Не забывай хорошего, — говорит в тебе голос, и он же предостерегает — “будь начеку: проверь, что ты берешь с собой”.

         Час великого прощания настал?”

         … Прощай, не только ГДР!

читать дальше