Глава 1 – Дом на Фридрихштрассе

 

“Насущное отходит вдаль, а давность,

приблизившись, приобретает явность”.

                                                                  Гёте

 

 

 

“Дом советской науки и культуры возвели в 1984 году по решению правительства СССР и ГДР, и он являет собой символ крепнущего сотрудничества и нерушимой вечной дружбы наших стран и народов”, — принято было отмечать во вводной части проводившихся по Дому экскурсий  для школьников, студентов, рабочих коллективов Берлина. Приезжали знакомиться с советским Домом на Фридрихштрассе и из  других городов Восточной Германии. Коллективные члены Общества германо-советской дружбы проводили тут свои торжественные заседания, вечера дружбы, встречи с гостями из Советского Союза.

На месте, где был построен Дом советской науки и культуры до 1945 года размещались торговый дом, магазины , гостинница и рестораны. А сама улица, кстати, носит имя первого прусского короля Фридриха 1(1657-1713), данное ей еще при его жизни — в 1705 году.

Прилегающие к Дому улицы не менее древние. Таубенштрассе известна с 1691 года, а название полу­чила от находившейся тут курфюршеской голубятни. Название Егерштрассе — улицы, появившейся на плане в 1709 году, определил стоявший тут охотничий домик. В него наведывался курфюрст, охотясь в лесу на месте нынешнего Тиргартена. И, наконец, Францозишештрассе, проложенная в 1696 году, получила ны­нешнее название чуть позже, в 1706 году. Тут селились спасавшиеся от преследований французского короля реформаторы- гугеноты. В Берлине возникла огромная колония беглых ремесленников со своей «французской» церковью.

Во времена ГДР в Берлине даже центральная улица Унтер ден Линден удивляла малолюдностью и неприметностью вечерней жизни. Не ослепляла огня­ми и Фридрихштрассе, на которой  стоял Дом советской науки и культуры. Не было еще Гранд отеля, не начинали строить и торговые дома напротив. Отрезок от Унтер ден Линден до Лейпцигерштрассе  был тихим  и в транспортном отношении, а дальше вообще тупик — контрольно-пропускной пункт Чек-Пойнт-Чарли. Выходы метро у Францозишештрассе были наглухо закрыты с 1961 года, когда 45-километровая стена разделила Берлин на две части. Стена рассекала улицы, площади, парки, дороги, реку.

К восточной части отошел почти весь истори­ческий центр с восстановленными после бомбежек университетом, Государственной библиотекой, музея­ми, театрами. В английском секторе оказалось поднятое из руин здание рейхстага, на крыше которого в мае 1945 советские парни водрузили красное знамя Победы. Рассмотреть эту мрачную серую громаду с востока мешали не только решетки, что установили метров за двести до Бранденбургских ворот, но и густая крона высоченных деревьев на той, западной стороне.

Фасады тогда еще стоявших старых зданий на Францозишештрассе, на Морен- и Мауерштрассе были изрешечены пулями, осколками гранат. Прошлое буквально дышало в лицо. Отсюда, из этого города вышли две мировые войны, и зримые следы последней, уже тоже давней, были неожиданны.

Новый советский Дом на Фридрихштрассе, возведенный в 1981-1984 гг. по проекту немецкого архитектора Карла-Эрнста Своры, поражал посетителей своими габаритами. На 20 тысячах квадратных метров площади разместились  просторнейшие выставочные залы, два киноконцертных, четыре конференц-зала, музыкальный салон, салон “Москва-Берлин” для особо торжественных встреч и приемов, большое число рабочих кабинетов, два небольших кафе и даже сауна…

Работать в Берлине мне выпало в интересный, напряженный и, без преувеличения, исторический период. Я застал  страну эту еще бодрой, дисципли­нированной, преданной идее социализма и нам, со­ветским освободителям от фашизма. Приезжавшим из Советского Союза туристам и командированным, неизбалованным ассортиментом товаров, культурой обслуживания, ГДР казалась чуть ли не землей обето­ванной. Вдоволь и продовольствия и тряпок.

Не на русском ли поте эта витрина социализма держалась?

Но витрина, если её так можно было назвать, держалась не только на бесспорной на лапе станов­ления ГДР помощи Советского Союза, но и, в основ­ном, на труде самих восточных немцев — их дисцип­лине, аккуратности, генетической тяге к добротности, культе качества. Помогало и сотрудничество с Запад­ной Германией. Оно облегчалось,  в смысле пошлин, фактически сохранившейся с послевоенного времени системой “межзональной” торговли.

ГДР гордилась своим сельским хозяйством. Положительно оценивалась даже самой немецкой мо­лодежью система образования.    Женщины имели один оплачиваемый свободный день в месяц. Не было больших проблем с жильём. Молодые люди 18-25 лет, в том числе еще не обремененные семьей, могли получить отдельную квартиру. Видимо, власти в ГДР хорошо усвоили слова художника Фридриха Цилле: “Человека можно убить квартирой, как топором”.

В ГДР был очень низкий уровень преступности. Не было и наркомании. Правда, объяснялось это и тем, что международный наркобизнес обходил страны, не располагавшие конвертируемой валютой. Восточная марка, таким образом, служила своеобразной защитой от завоза наркотиков.

Было нам чему удивляться и по хорошему завидовать в этой маленькой социалистической стране.

Новостроек в стране было много. В каждом городе были кварталы со стекляшками торговых центров и плавательных бассейнов. Но при этом в редком городе был в порядке исторический центр. Вид старинных улиц и площадей с обшарпанными, прокоптившимися до черноты стенами домов приводил в недоумение. Руины военного времени в конце 80-х приходилось видеть даже в Берлине, неподалёку от Унтер ден Линден. Средств на реставрацию, рабочей силы для строительных работ не хватало по всей стране.

В 1987 году меня потряс центр небольшого университетского города Грайфсвальда. Дома-инва­лиды на подпорках, с отвалившейся штукатуркой. Выбитые мостовые… Тоже следы войны? Увы! В 1945 году город был сдан советским войскам без боя и кровопролития. Как рассказывала вдова тогдашнего коменданта, её муж сделал это, чтобы сохранить город. Памятники архитектуры и жилые дома достались новому строю в образцовом состоянии. Получалось, что их жалкий вид никакого отношения к минувшей войне не имел.

Те же картины саморазрушения исторических центров я видел и в маленьких городках, как Гюстров, и в крупных, как Эрфурт. Бросалось в глаза и тяжелое экологическое состояние многих округов ГДР. Самое удручающее впечатление было, пожалуй, от начинённого химической индустрией Галле. Ядовитая от спускаемых химикалий река Заале, отравленный воздух, погибающие леса. Говорили, что в Галле опасно не только пить воду из водоемов, но и купаться, дышать…

Вставка  – смог в Берлине

В печати и на телевидении о проблемах мол­чали,   дабы   не   подрывать   престиж   государства победившего социализма. Устно же критика звучала. На разного уровня совещаниях, конференциях, семинарах. Так, в сентябре 1986 года я услышал из уст почтенного лейпцигского экономиста: “Сколько нам не твердят, что капитализм обречен, но социализм с дрянным “Трабантом” не становится от этого лучше. Символ Запада — “Мерседес”, начиненный электро­никой, а у нас — эта, лишенная комфорта, зловонная мыльница…”

В ГДР не хватало дорогостоящих, престижных товаров, особенно техники. Десятилетиями надо было стоять в очереди даже на пресловутый “Трабант”, о котором, кстати, официально запрещалось говорить плохо. Жители ГДР в последние годы всё и вся соот­носили с Западом. И результат сравнения не прибав­лял оптимизма. Но партийные функционеры не сдава­ли позиций.

На Западе твердят: социализм — это ошибка истории. А мы утверждаем: социализм — будущее человечества — говорил секретарь Общества германо-советской дружбы в одном из своих выступлений. На дворе стояла осень 1986 года.

Производительность труда в ГДР составляла 30% от производительности труда в Западной Герма­нии. И это тоже было всем известно. Но главное  -жителям ГДР нельзя было выезжать в несоциа-листические страны. Западный мир был практически закрыт для трудоспособных граждан: как бы  не остались.

Недовольство жизнью смелее и определеннее выражалось  в  искусстве,  особенно в живописи и графике.  В Лейпциге осенью 1987 года я зашел на выставку плаката с шокирующей эмблемой у входа: голый человек стоит на четвереньках и из-под голого зада иронично взирает на входящих. Так сказать, взгляд через ж..у. В трех-четырех небольших залах десятки плакатов, предметных конструкций обличали проблемы социализма — идеологические, экологиче­ские, экономические. А в центре, среди нагроможде­ния шаржей, уродливая голова из папье-маше с двигающимися челюстями безостановочно, нудно вещала шамкающим радиоголосом: “… всё хорошо … жизнь прекрасна… всё хорошо … жизнь прекрасна…”

Запомнился и плакат, посвященный недугам столицы, 750-летие которой тогда отмечалось. Медведь, символ Берлина, лежит в постели, а доктор говорит медсестре: “Я думаю, сестра, вам придётся оставаться около больного до конца столетия…” Прогноз карикатуристов не оправдался: уже через три года обезумевший от радости Медведь гулял по обеим частям объединенного Берлина.

Но всё это была критика негромкая, локальная, будничная. А по праздникам и торжествам все дружно скандировали здравицы СЕПТ,  Социалистической единой партии Германии, во главе с Эриком Хонекке-ром, своей республике как оплоту мира и социализма на немецкой земле. Непременно упоминали об отсут­ствии безработицы, социальных льготах для всех кате­горий населения, низких ценах на транспорте, в теат­рах, кино, ресторанах… Попрание же свободы слова и передвижения, права на выезд из страны объяснялись необходимостью защиты ГДР от происков и пропаганды враждебного Запада.

Восточные идеологи укореняли в массах мысль об общем прошлом и несовместимости настоящего двух немецких государств, о бесповоротности социа­листического выбора восточных немцев. Но западно­германские товары, уровень благосостояния немцев по ту сторону Стены сводили на нет трибунные старания членов Политбюро.

Желающих покинуть республику год от года становилось всё больше. Особенно рвалась за стену молодежь, которую не устраивал так называемый классовый подход к германскому вопросу. Сама же Стена за четверть века превратилась, казалось, в несокрушимую крепость. Право прохода в Западный Берлин имели лишь пенсионеры – люди, не участвующие в общественно-полезном труде. Молодежь была обречена до старости видеть жизнь своих бывших соотечественников только по телевизору. Кстати, и это благо было даровано народу лишь в последние годы. Прежде запрещалось ориентировать свои телеантенны на прием западных программ. К идеологически неустойчивым телезрителям применялись партийные, а иногда и административные меры. Были случаи, когда в школах юных тельмановцев, пионеров, просили информировать учителей: смотрят или нет их родители западное телевидение.

Невозвращенцем из туристических поездок. загранкомандировок клеймили позором. Пятнонеблагонадежное ложилось на их родственников. “Вы слышали, у Ренаты сын сбежал на Запад? Что теперь будет с ее мужем? Он ведь на ответственной работе…?

         Между тем, к середине 80-х годов установился практически беспрепятственный односторонний про­ход западногерманских жителей в ГДР за 25 марок ФРГ, что давало дополнительную, “живую” информацию о жизни в той, другой Германии. Естественно, госбезо­пасность не дремала. Приезжавших на выходные дни в восточный Берлин западных родственников нередко опасались принимать в своих квартирах и встреча­лись с ними в ресторанах …

Вскоре после открытия Советский Дом в Берлине стал олицетворять собой то новое, что происходило в Советском Союзе и мире благодаря политике Горбачева. У восточных немцев затеплилась надежда на коренные изменения не только в СССР, но и в их собственной республике. Они тоже устали от догм, лишенных здравого смысла, от партийной диктатуры, абсурдного примата идеологических установок над личным благом, от трескучей демагогии, расхождений между словом и делом. Советский Дом на Фридрихштрассе давал берлинцам возможность почувствовать свежий ветер перемен.

— Расскажите нам о перестройке, — с такой просьбой письменно и устно обращались в ДСНК ок­ружные и районные отделения Общества германо-советской дружбы, представители заводов, фабрик, научных институтов, вузов из разных округов.

Каждый четверг в самом Доме проводили так называемую “Политическую панораму”. Малый зал густо   заполняли   слушатели,   хотя   одно   время посещать ДСНК – рассадник чуждых социализму настроений — явно не поощрялось. Команда Хонеккера и подчиненная ей печать замалчивали многие принципиальные перестроечные акции, не давали полной картины происходящих в СССР перемен. Поэтому и росла популярность ДСНК как источника информации.

В Дом стремились не только берлинцы. Сюда  приезжали жители из многих округов республики, чтобы услышать о перестройке непосредственно от советских людей, задать свои вопросы и “выпустить пар” гнева на собственных руководителей, на охра­няемый ими застой. Нарасхват была каждая брошюра на немецком и русском языках, что выпускались в то время Агентством печати Новости. Речи Михаила Горбачева, материалы пленумов ЦК КПСС, документы партийных конференций немцы читали с упоением, как детективы, передавали из рук в руки. Брошюрки эти были даже предметом спекуляций на “черном” рынке в Галле, Ростоке.

Настоящий бум вызвала книга Михаила Горба­чева “Новое мышление”. Её быстро перевели на не­мецкий язык на Западе, но Хонеккер долго не решался издать “Новое мышление” для своих сограждан, что удесятеряло интерес и ценность  каждого чудом добытого экземпляра.

Запрещение распространения в ГДР журнала “Спутник” в 1988 году породило новую волну палом­ничества в ДСНК. В нашей библиотеке немцы, воз­мущенные отношением своих лидеров к советской перестройке, читали статьи этого журнала-дайжеста АПН, чтобы узнать то, что хотели от них скрыть.

Началось с того, что Хонеккер дал указание не доставлять подписчикам и не продавать в киосках номер “Спутника” с подборкой статей “Сталин и война”. Это не было спонтанным решением с его стороны. Еще в 60-е годы, в период разоблачения Н.С. Хрущевым культа личности “отца народов”, Эрик Хонеккер заявил, что Сталин всегда был и останется в памяти другом немецкого народа. Многочисленные изречения генералиссимуса, высеченные на гранитных стелах в Трептов-парке у подножия памятника советскому воину-освободителю, остались нетронутыми. Публикацию об ответственности И.В.Сталина за раскол немецкого рабочего движения накануне прихода к власти фюрера и сам вопрос “А был бы Гитлер без Сталина?’ Хонеккер воспринял как кощунство.

- Вставка фото журнал Спутник

История со “Спутником” привела в брожение всю ГДР. Этот хорошо иллюстрированный журнал-дайжест стал популярен в стране задолго до пере­стройки. Многие немецкие семьи хранили годовые комплекты “Спутника”. С приходом Горбачева авторитет издания, рассказывавшего о жизни советского общества, упрочился. И вдруг запрет на распространение… Тысячи писем-протестов поступало от граждан ГДР в Политбюро СЕПГ, правительство, Общество германо-советской дружбы. Радикально настроенные   люди шли даже на крайние меры – выходили по этой причине из рядов СЕПГ и Общества дружбы.

Парадокс состоял в том, что партийно-государственный аппарат

теперь   запрещал   интересоваться страной, в сторону которой с первых послевоенных лет заставляли поворачивать голову абсолютно всех. “Учиться у Советского Союза – значит учиться побеждать” - с этим лозунгом выросло несколько поколений немцев Восточной Германии. Командно-административными мерами внедряли в духовный мир немцев советские идеи и идеалы.

Огромную вос­питательную роль играла в ГДР советская литература, которую активнейшим образом переводили, издавали и пропагандировали. С начала пятидесятых годов было введено обязательное обучение русскому языку как первому иностранному. Это был язык   коммунистической идеологии.

Интерес к Советскому Союзу привился. Мно­гие немцы по-своему полюбили, оценили и  русскую душу и русское гостеприимство, научились отделять идеологическое от человеческого. Немало оказалось и таких, кто идеи и нравы страны Советов принимали и разделяли искренне, служили им верой и правдой. Именно такие, в основном, коммунисты-ветераны, дисциплинированные немцы в гневе затыкали уши, не желая слышать советской критики прошлого. “Так нельзя! Мы вам верили!.. Сталин разгромил фашизм, а вы его на одну доску с Гитлером… Вы предаете социализм…”

Вспоминаю растерянность русистов — препода­вателей педвузов, университетов, спецшколы- интер­ната русского языка в Визенбурге, где углубленно изучали русский язык и готовили учителей, литерату­роведов. Для аудиторных занятий они часто использо­вали тексты из “Комсомольской правды” и других советских газет. Теперь же жаловались, что в печати сплошное отрицание всего и вся — строя, советской власти, комсомола, традиций, авторитетов.

— Ребятам нашим нельзя показывать это. Что они будут думать после этого о Советском Союзе, советской молодежи? …

В 1987 году ДСНК напоминал московский Дом политпросвещения. Говорили о перестройке — в экономике, медицине, образовании, управлении промышлен­ностью, кинематографе… Слова о словах — о речах, планах, обещаниях, проектах, постановлениях, решениях…

Новые идеи требовали и новых декораций. В фойе ДСНК на месте прежней скульптуры Ленина (…………..) поставили новую – Ленин во весь рост. Да еще молодой. Замена носила принципиальный характер. И не только потому, что прежняя поза вождя давно и стойко ассоциировалась с сидением на “толчке”. Вставший Ленин, да еще с “Капиталом” Маркса в руке олицетворял решительный переход от брежневского застоя и тугодумья к научно обоснован­ным действиям, назревшим реформам. Михаил Сергеевич Горбачев, как известно, не хотел расставаться ни с ленинизмом, ни с КПСС.

В 1987-88 годах немцы слушали о перестройке, раскрыв рот. В 1989 году восприятие осложнилось. Выступать с докладами в Доме, в округах, рас­сказывать о стране, погружающейся в хаос, стано­вилось всё труднее, а желающих слушать перемалывание советских газетных статей станови­лось всё меньше. Восточные немцы теряли интерес к перестройке “без руля и ветрил”. У многих формировалось убеждение, что модель социализма исторически себя не оправдала, что реформировать ее бессмысленно.

Падала и посещаемость ДСНК. Пятилетие со дня открытия Дома отмечалось скромно, лишь кругом сотрудников. Это было в июле 1989 года. Затем пора отпусков. Осенью лекции и беседы о советской дейст­вительности отменялись в ДСНК из-за отсутствия слушателей. Пустовали и залы выставок, не собирали публики кинопросмотры и концерты московских артистов. А с середины ноября 1989 года немцы о ДСНК словно вообще забыли. Народ ГДР занялся своей судьбой. Советские проблемы ушли на задний план.

С фасада ДСНК убрали державную символику — цветное мозаичное панно со Спасской башней Кремля, серпом и молотом на ее фоне. Исчезла из вестибюля фигура Ленина. Здание как здание в ряду других на обновленной Фридрихштрассе.

         “Все течет, все меняется”… Хочется верить, что российская действительность изменится к лучше­му и Российский дом будет жить и будет ему что показать из достижений отечественной науки и культуры, чем удивить и привлечь немецкую общест­венность. По мысли русского философа Владимира Соловьева, “… ни один народ не может жить в себе, чрез себя и для себя, но жизнь каждого народа представляет лишь определенное участие в общей жизни человечества”. Дом на Фридрихштрассе как раз и должен способствовать этому участию живейшим образом.

читать дальше